# Лопушок

Олег Болтогаев

## Олег Болтогаев. Лопушок

### Часть первая

Я умирал от любви.

Как случилось, что я в неё влюбился?

Хорошо это помню, только объяснить всё равно не сумею.

Да и что объяснять-то?

Тогда я, восьмиклассник, был увлечён встречами со своей одноклассницей. Наши свидания были довольно регулярными и сильно напоминали какую-то восточную песню. В том смысле, что каждый вечер всё происходило на удивление одинаково. После кино, где мы сидели в совершенно разных местах зала: она со своими подружками, а я среди своих корешей, так вот, после кино, каким-то звериным чутьём я определял куда и с кем она пошла, и догонял их, стайку громко разговаривающих девчонок, и молча шёл сзади, безошибочно выделяя в темноте её, мою Джульетту, она же, словно чувствуя мой страстный взгляд, начинала говорить и смеяться громче других. Ирка знала, что я иду следом.

Постепенно девчонок становилось всё и меньше, так как та или иная оказывалась у своего дома. Но вот и моя Ирка пришла. Скрипела калитка, но я знал, что всё это ложь, игра, сладкий обман… От меня требовалось только одно — не шуметь, чтобы папочка или мамочка моей пассии, упаси боже, не проснулись, чтобы не залаял старый, глухой пёс, чтобы всё было тихо-тихо и тогда… Спирало дыхание от одной мысли, что моя девочка где-то здесь, что в дом она не пошла, что она не меньше меня хочет и ждёт. Хочет и ждёт. Хочет и ждёт нашей тайной встречи.

Я тихо подходил к забору. Тотчас же Ирка неслышно выходила из-за куста сирени, я открывал калитку и хватал её за руку. Она приглушённо хихикала, а я, дрожа от страсти, тянул её за собой. Быстро, словно боясь опоздать, мы шли прочь от дома. Уходили мы недалеко. У нас было место, где, как мне казалось, нам никто не мог помешать. Собственно, мыслей об этом, о том, что кто-то нам помешает, не было. Говорили мы мало, а если и говорили, то только об одном. Я требовал, а она возражала. Я настаивал, а она пыталась меня отталкивать. Я знал все её застёжки и пуговицы, пожалуй, даже лучше, чем собственные. Я бросал на траву свой жалкий пиджачишко и почти насильно усаживал на него Ирку, пытался целовать, но она не давалась, сжимала губы, отворачивалась и тихо смеялась. Я жадно сжимал её упругую грудь, Ирка охала, а я валил её на спину, она брыкалась, не давая моей руке залезть к ней под юбку. От этих брыканий подол сбивался кверху, так что когда я скашивал взгляд вниз, то жар жуткой похоти охватывал меня. Я видел девичьи бедра, оголённые до самых трусиков, резинки и застежки её чулок, и уже не было на свете силы, способной содрать меня с тела моей девочки.

Фамилия у Ирки была немецкая — Зоммер, что означает «лето».

Её матушка была русской, а отец — настоящим немцем.

Уж не знаю, что там у Ирки было с наследственностью и какая кровь, немецкая или русская, доминировала, но характер у неё был на удивление педантичным.

Она ежедневно меняла свои смешные короткие штанишки, так что я, в конце концов, мог, не заглядывая в календарь, сказать, какой сегодня день недели. Для этого мне было достаточно скользнуть рукой вверх по иркиному бедру, смять её короткую юбочку и увидеть, какого цвета трусики она нынче надела.

В понедельник — белые.

Во вторник — жёлтые.

В среду — красные.

В четверг — чёрные.

В пятницу — сиреневые.

В субботу — голубые.

В воскресенье — лиловые.

Ирка пыталась освободиться из моих объятий, но я держал её крепко.

— Давай ляжем, ну, пожалуйста, — бормотал я так, словно был пьян.

— Только понарошку, — шептала она совершенно ровным голосом.

Знамо дело! Мы уже столько раз делали понарошку. Похоже, Ирке это нравилось. Почему-то не было и мысли попытаться раздеть её. Я наваливался на девчонку, пытаясь коленом раздвинуть её ноги, и когда мне это удавалось, то сквозь все преграды, создаваемые одеждой, я чувствовал, что мой разгорячённый жезл туго давит на её живот, в его таинственную, вожделенную, нижнюю часть, защищённую от бешеного молодецкого напора только моей одеждой и тонкими иркиными трусиками.

Я опускал руку вниз и торопливо расстёгивал брюки, чтобы выпустить на свободу моего героя. Ему, похоже, не был страшен ни мороз, ни ветер. Нежная кожа касалась тонкой ткани, это был тот предел, который позволяла мне моя пассия.

И я начинал двигаться, или это природа заставляла меня двигаться, мне вдруг становилось невообразимо хорошо, уткнувшись в девичью в шею, я шептал слова любви и благодарности, что-то предельно простое и незамысловатое.

Ирка терпеливо сносила мои бесстыдные и бесплодные толчки, а я задыхался и, наверное, пришиб бы свою подружку, если бы в эту минуту она вдруг оттолкнула меня. Но Ирка лежала спокойно, я стонал, меня пронзала невыносимая, сладостная дрожь и вот поток моих чувств выплескивался из меня, я резко дёргался, рычал, мне почему-то так хотелось укусить мою девочку за ухо, в шею, в плечо, словно сквозь сон я слышал, что она тоже тихо охает и жарко дышит.

И вот всё прошло, и я откатывался от неё. Она же ещё некоторое время лежала, ноги её были бесстыдно раздвинуты и слегка согнуты в коленях. Потом Ирка садилась и заботливо приводила себя в порядок. А я, жарко дыша, откидывался на спину и смотрел вверх, в чёрное, ночное небо и думал только об одном.

Зачем она мне? Я ведь ни капельки не люблю её. Есть только вот эта короткая минута животной страсти, неужто всё из-за неё? Ужасно. Ужасно.

Потом мы вставали, я встряхивал свой пиджак и провожал Ирку до калитки. Она поворачивалась ко мне, видимо, ждала, что я её поцелую, но, видит бог, теперь мне этого совсем не хотелось.

— Пока, — говорил я тихо.

— Пока, — отвечала Ирка и не уходила.

— Завтра выйдешь? — спрашивал я, чтоб не молчать.

— Выйду.

— Тебе, наверное, пора? — направлял я её на путь истинный.

— Да. Я пошла, — грустно шептала она.

— Иди, а то завтра не отпустят, — продолжал бубнить я.

— Да, я пойду. До завтра, — вздыхала Ирка и шла к дому.

Я тоже топал домой и чувствовал себя выжатым лимоном.

Мне не нравилась такая «любовь».

Наши встречи всё продолжались и продолжались. Медленно, но верно, мы двигались по пути, указанному природой. Всё чаще и чаще я пытался раздеть Ирку. Громко сказано. Я пытался лишь снять с неё трусики. Она не давалась, я злился на девчонку, наша борьба была уже нешуточной, но Ирке удавалось отстоять своё, исконное.

А ещё у нас было жутко мало времени. Почему-то мы встречались только после кино, Причём, само, так сказать, свидание, длилось минут двадцать, не больше. Строгие иркины родители разрешали своей дочке задерживаться после окончания фильма не больше, чем на полчаса. Вот и выходило, десять минут дорога, плюс, двадцать минут волнительной борьбы на моём пиджаке.

Но однажды настал вечер, когда я, после жаркой возни, сделал, ставшую уже обыденной, попытку стянуть с неё трусики. Я был готов к своему традиционному поражению, но тут, странное дело, она вдруг закрыла лицо ладонями и перестала меня отталкивать. У меня спёрло дыхание. Сердце моё застучало так, что я почувствовал его толчки где-то в горле.

Мои руки предательски задрожали, я, словно мелкий воришка, осторожно и бережно потянул книзу её трусики, но Ирка никак не реагировала.

Бог мой, да неужели?

Я видел её ослепительно белый живот и вожделенный, тёмный треугольник в его нижней части. Он манил меня.

«Сейчас всё случится», — подумал я.

И стал торопливо расстёгивать свои брюки.

«Но ведь у меня нет презерватива», — мелькнула практичная мысль.

«Я буду осторожен. Пусть это наконец произойдёт», — радостно подумалось мне.

Но ничего не случилось.

Потому что я услышал, что по тропинке кто-то идет. Прямо на нас. Дернул же меня чёрт расположиться не там, где всегда. На миг я, словно мышка, замер, надеясь, что пронесёт, но нет. Человек шёл к нам и, видимо, он уже нас видел.

Я сел так, чтобы прикрыть телом Ирку, она же, поняв в чём дело, тоже начала торопливо и суетно приводить в порядок свою одежду.

Мужчина, теперь я видел, что это мужчина, остановился в метре от нас.

— Что? Жмёмся? — громко спросил он.

— Жмёмся, — согласился я с ним.

Мужчина был мне незнаком.

Какого чёрта он подошёл к нам?

Я мог бы запустить в него камнем.

В аккурат влепил бы в лоб.

Но камня под рукой не было.

Да и не за что, вроде, — камнем-то.

— Девушка, не верьте ему, он козе алименты платит, — сказал мужчина.

А вот теперь было, за что — камнем.

Половинка кирпича отлично подошла бы к его наглой роже.

Но Ирка вдруг захихикала.

Я растерялся и не знал, что делать.

Мужчина повернулся и тихо исчез в ночи, словно его и не было.

— Чего ты заливаешься? — набросился я на Ирку. Злость распирала меня.

— А что я должна делать? — недовольно пробубнила она.

— Не знаю! Пойдём домой, — мне расхотелось с ней обниматься.

Весь следующий день шёл мелкий, холодный дождь, который на какое-то время зачеркнул возможность моих свиданий с Иркой.

В этот дождливый весенний день я и влюбился в Тамару.

Или, лучше сказать, между нами возникло нечто.

Занятия закончились, мы, ватага пацанов, выскочили на улицу, и вдруг я увидел её. Она стояла на школьном крыльце, ожидая, когда дождь хоть немного утихнет. Мне запомнилось, что на ней был синий неприталенный плащ, простенький платок лежал на её плечах. Она стояла ко мне спиной и вдруг словно кто-то толкнул её. Девчонка обернулась и посмотрела на меня.

Я будто впервые увидел её. Собственно, она лишь полгода училась в нашей школе, в седьмом классе. То есть, она была на год младше меня. Я знал, что её зовут Тамара, что они приехали к нам откуда-то с Урала, что у неё есть сестра на два года старше, и брат — на два года младше. Они жили на той стороне, за речкой. Местность наша гористая, и их домик был виден из окна моего дома, хотя расстояние между нами было приличное. Наверное, больше километра.

По прямой.

Я специально говорю это, чтоб было понятно, какой способ передачи информации мы стали использовать с Тамарой, когда в этом возникла острая необходимость.

Итак, она повернулась и посмотрела на меня. Мелкий бисер дождя блестел в её русых волосах. Большие, голубые глаза смотрели на меня радостно и доверчиво. Как завороженный смотрел я на её бледное лицо, удивляясь тому, что у неё такие длинные и пушистые ресницы. Почему я прежде не замечал эту красивую девочку? Я почувствовал, что краснею. С чего бы это?

Нужно было что-то сказать. Но что? О чём говорить?

Про квазары? Про расширяющуюся вселенную? Про земной магнетизм? Про роман «Сто лет одиночества», который я совсем недавно прочёл? Меня так заворожила поэзия неведомого колумбийца, что я без труда мог процитировать целые страницы, вроде и не хотелось их запоминать, но они сами западали мне в голову. Распирало желание выдать:

«Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед. Макондо было тогда небольшим селением с двумя десятками хижин, выстроенных из глины и бамбука на берегу реки, которая мчала свои прозрачные воды по ложу из белых отполированных камней, огромных, как доисторические яйца. Мир был ещё таким новым, что многие вещи не имели названия и на них приходилось показывать пальцем.»

Но я не стал цитировать Маркеса.

«Она подумает, что я чокнулся», — вовремя сообразил я.

Мы по-прежнему смотрели друг на друга.

— Что? Дождь? — спросил я её.

Тупица! Неужели нельзя было придумать что-нибудь поумнее?

Про транзисторы. Про чемпионат мира по футболу. Про шпионов. Обычно я был чрезвычайно болтлив. Но тут слова не получались.

— Да. Хочу переждать, — ответила она.

— И я, — мне было радостно.

А сам стал соображать. После школы она пойдёт одну сторону, а я в другую. Но мне захотелось проводить её. Нужен был повод. Но какой?

«Скажу, что иду к Ваське», — подумал я.

Мы так и стояли рядом, пока не перестал дождь.

— Смотрела «Щит и меч»? — спросил я, чтоб поддержать разговор.

— Смотрела, — ответила она.

Ну и что дальше? Мне хотелось сказать, что она так похожа на артистку из этого фильма. Кажется, это была Валентина Титова. Но я промолчал.

— А «Фантомаса» видела?

Это я мог и не спрашивать. Она не могла не видеть «Фантомаса».

Мы снова помолчали.

Но Тамара помогла мне.

— А ты где живёшь? — спросила она.

— А вон мой дом! — обрадовался я. И показал пальцем.

— А мы за речкой живём.

— А я знаю.

— Откуда?

— Я всё знаю.

Мне стало неловко. Чего это я расхвастался?

Мы понемногу разговорились. Не помню, о чём. Но мы стали общаться.

А когда дождь закончился — пошли по улице.

— Так тебе же в другую сторону, — многозначительно заметила Тамара.

— А я иду к Ваське, у него мой транзистор, — быстро ответил я.

Мой транзисторный приёмник, и правда, был у Васьки.

Вот так мы и познакомились. Просто и обыденно.

По субботам в школе устраивались танцы.

Это был особый день. К вечеру, где-то после семи часов мы собирались в школьном дворе. Девчонки отдельно, мальчишки отдельно. Казалось, что между нами нет ничего общего. У них были свои разговоры, а у нас свои.

Но это была лишь видимая, кажущаяся сторона наших отношений.

В действительности все приходили сюда именно из-за танцев.

Вскоре из зала начинала звучать музыка — это означало, что пришёл Лёшка и включил проигрыватель. Событие приближалось. Наша классуха выходила к нам и громко спрашивала, не требуется ли дамам и джентльменам особое приглашение для входа в танцзал?

Лениво, вроде нам и не хотелось вовсе, но, ведь, зовут! мы заходили в зал — сначала девчонки, мальчишки ещё пару минут держали паузу — вам что особое приглашение? ну, ладно, так и быть, мы зайдём, что у вас тут? ах! танцы, ну-ну, и что пляшем? ах! вальсы: «пум-па-па, пум-па-па, пум-па-па… тихо вокруг, кто-то стибрил макухи круг…» нет, это не для нас, нам нужна совсем другая программа, Лёшка! разве ты не знаешь? сперва мы разомнёмся твистом — его недавно разрешили, затем обеспечьте нас, пожалуйста, шейком, потом танго — мечта поэта, ещё танго, какой яркий свет! кто выключил свет?! никто не выключал, просто осталась целой лишь одна лампочка, причём именно в том углу, где сидите Вы, дорогая наша Татьяна Николаевна, Вам нас хорошо видно? ах, плохо! но это и есть хорошо, снова танго, теперь то самое, ради которого мы все сюда пришли — высшая ступень танцевального искусства, белое танго, она меня пригласила! нет, вы слышите, она меня пригласила! она его пригласила, что это значит? белое танго — это значит очень многое, это не дано понять, если тебе ещё нет пятнадцати, это не дано понять, если тебе уже никогда не быть шестнадцатилетним.

Я оглядел зал.

Девчонки стояли у стенки, словно невесты на ярмарке.

Всей шкурой я ощутил на себе чей-то взгляд и, повернув голову, встретил радостный блеск иркиных глаз. Конечно, я должен был идти к ней. Мы бы потанцевали. Как всегда. Во время танца мои шаловливые ладони то и дело соскальзывали бы чуть ниже талии, а что — нельзя? Где это сказано, что нельзя? Нет таких правил! Вот под моей ладонью верхняя резинка её трусиков. Если я сдвину руку ещё ниже, то почувствую пальцами их нижнюю кромку. Чудеса! Если бы кто знал, как это волнительно — воровато трогать сквозь тонкую ткань платья трусики твоей партнёрши. Мне кажется, что моя девочка не меньше меня вспыхивает от моих дерзких прикосновений. Не может она не чувствовать моей страсти. Не может! Я не верю этому. А ещё, пользуясь полумраком, я прижал бы её к себе поплотнее. Чтобы она ощутила меня, а моё колено, словно нечаянно, оказалось бы в нежном плену девичьих ног. Ах, извините! И опять за своё. Потом я шепнул бы ей, что жду — она знает, где. От волнения слегка заныли бы кончики пальцев — самые мочки, и я стоял бы в глубине школьного сада и нетерпеливо вслушивался — неужели не раздастся шорох знакомых шагов, неужели не придет? И она, конечно же, пришла бы. Логичное завершение танцев!

Потом я долго и жадно прижимал бы её к стволу черешни, целовал взасос (только взасос и никак не иначе!), сжимал бы сквозь платье упругие девичьи груди, пытался расстегнуть заветную застёжку, упрашивал, чтобы Ирка легла — трава-то совсем сухая, но она ни за что не соглашалась бы лечь, как же — новое платье! Ах так! И я присел бы на корточки и стал гладить её стройные ноги: «Всё выше, выше и выше, стремим мы полёт наших рук…» Конечно, она бы охала, сжимала ноги и пыталась удержать мои бессовестные ладони. Но для чего она пришла в сад? Плясала бы себе с подружками! Оля и Ира! Тур вальса! Оля и Ира! Ха-ха-ха! «Что? Самой смешно? То-то! Стой смирно!» Мои дрожащие от страсти пальцы касались бы кромки её маленьких трусиков. Какого цвета они должны были быть? Угадай-ка! Правильно — голубые! Потому что была суббота, а это, как уже было сказано — день голубого цвета. И сквозь тонкую шелковистую ткань я, шалея от восторга, ласкал бы маленький холмик, Ирка шептала бы свою извечную девичью молитву про то, что «ты бессовестный, что ты со мной делаешь, я боюсь, не надо, ах, мамочка, не надо», но строгой мамочки рядом, слава богу, не было, был только мой страстный напор, и когда я, шутки ради, слегка убирал в сторону свои дерзкие пальцы, то происходила невероятная хохма. Продолжая шептать свои жалобные «не надо» и «убери руку», Ирка делала движение телом, словно искала мои сбежавшие пальцы. И, конечно же, находила. Нахальные беглецы были подле, они возвращались на горячую полянку, «соскучилась, маленькая? я с тобой, я с тобой, будь моя воля, век не покидал бы этого местечка». «Не мучь меня…» — шептала Ирка, и я знал, что означают эти слова. Мои пальцы нежно и ласково проникали под ткань иркиных трусиков. Снизу! Нежно и ласково! Нежно и ласково! И я чувствовал, как девичьи руки вдруг крепко хватали меня за чуб, за голову, было больно, но я терпел и продолжал ласкать нежно и ласково, нежно и ласково… «Не надо…» — но это уже так, чтоб не молчать. «Убрать руку?» «Не надо!» — вот теперь понятно. Не надо убирать. Потому что я не был садистом и, несмотря на юный возраст, уже хорошо знал истинную цену девичьих протестов. «Да вот она, моя ладонь, что ты милая, что ты… Не дёргайся так…» Но она бы дёргалась, и уже не оттого, что хотела вырваться из моих объятий, а потому что не могла терпеть, и тихий стон, больше похожий на плач, на рыдание, срывался с девичьих уст, её бедра мелко задрожали бы и стали вдруг слегка влажными. И я понимал бы, что это с ней такое случилось. Потому что мы становились взрослыми.

Я должен был пригласить на танец Ирку.

Но произошло невероятное.

Я сделал шаг совсем в другую сторону и подошёл к семиклассницам.

«Свиристелки!» — так презрительно называли их мои одноклассники.

На танцах они просто стояли у стенки.

Так сказать, готовились к взрослой жизни.

Девочки на старте бытия. Они уже всё знали, но ничего не умели. Они знали, кто с кем «дружит» и кто кого «бросил». Они знали, что можно позволять мальчишкам, а что нельзя.

Они знали, что значит «залететь», и жутко боялись этого.

Однако у некоторых из них ещё отсутствовало то, что мы, мальчишки, сокращённо называли ППП — первичные половые признаки.

Нет, ну, основной-то признак, тот, что между ног, был, а вот второго — упругих грудок, извините, природа им ещё не подарила. Точнее — подарила, но далеко не всем.

Но это — частичное отсутствие ППП — никак не влияло на гордых семиклассниц. Им всё равно хотелось любви.

Только мы, мальчишки, этого не знали.

Потому что нас волновали наши девочки.

У них всех уже был полный комплект ППП.

Я смотрел на Тамару. Только на неё. Девичье лицо вспыхнуло ярким румянцем, робкая и какая-то виноватая улыбка тронула её губы. И в этот момент я явственно почувствовал, что руки мои позорно дрожат, а щёки предательски краснеют.

Не уверен, но, видимо, я что-то промычал, издал некий призывный звук, и он был услышан, потому как Тамара робко шагнула вперёд и подала мне прохладную ладошку.

Так началась моя чудная любовь.

Весь вечер я танцевал только с ней.

Я вёл себя скромно, и мои ладони знали своё место. Только на талии и ни на миллиметр ниже. И коленка моя не пыталась подружиться с девичьими коленями. Я был ангелом. Нас с Тамарой можно было ставить в пример всем другим танцующим: «Смотрите, как должны танцевать школьники!» Представляю, как ржали мои кореша-одноклассники, глядя на нас с Тамарой. Догадываюсь, что они говорили. Но я не видел никого, кроме Тамары. Душа моя трепетала от любви. Когда подошла очередь белого танца, Тамара пригласила меня. У меня даже не возникла мысль предложить ей прогуляться в сад. Разве я посмею прижимать её к жесткому стволу черешни? Её, голубоглазого ангела в коротком синем платье!

Никогда!

Кажется, Ирка метала в меня взгляды-молнии.

Потом говорили, что она ушла домой прежде времени.

Но ничего этого я не заметил. Не мог заметить.

Я заболел, и болезнь эта называлось коротко и ясно — любовь.

Теперь в моей жизни была только одна радость — встречи с Тамарой.

Даже не помню, как я сдал экзамены за восьмой класс.

Хотелось самостоятельной жизни — мечтал сунуться в какой-нибудь техникум, но родители отговорили, и на всё лето я стал свободным.

Свободным и влюблённым.

Каждый вечер я мчался к дому, где жила Тамара.

Мой тихий любовный напор поначалу был встречен настороженно. Собственно, напора-то и не было. Я превратился в послушного пажа, в робкого пигмея, в жалкого раба, в покорного слугу.

Совсем рядом с домом, в котором жила Тамара, протекала наша быстрая горная речка, и мы, каникулирующий молодняк, целыми днями тусовались у просторной заводи, где можно было по-настоящему, по-взрослому, поплавать, понырять, показывая свою удаль и смелость. Можно было разбежаться и лихо прыгнуть вниз головой, пронзая тонким юным телом прохладную толщу воды, резко изогнуться у самого дна, чтобы не удариться об него головой — мелковата была наша речушка для таких дерзких прыжков.

А парные прыжки! Лёшка и я.

А когда сразу трое, четверо?

Лешка, Толян, Петька и я.

Мы знали, как это красиво, как это завораживает.

Мы видели, что девчонки смотрят на нас с восхищением, а потому сигали в воду без устали.

До чёртиков, до красных глаз, до гула в голове.

Всю ночь потом снилось, будто бы я прыгаю в воду.

Короткий перерыв на обед и снова на речку. Все домашние дела воспринимались, как каторга, как незаслуженное наказание. Слава богу, их было совсем немного.

Накупавшись до дрожи, до синих губ, мы ложились на траву, чтобы хоть немного согреться под жаркими лучами июньского солнца.

Наши девочки всё время были рядом.

Правильнее сказать — мы были рядом с ними, если бы девчонки ушли, то и нам здесь нечего было делать.

Ниже по течению имелись такие отличные места для купания!

Но там не было наших девочек.

Лёшка приходил сюда из-за Наташки, а я не сводил глаз с Тамары.

Правильно это называлось — «сох».

Обычно бывает наоборот — девчонка «сохнет» по парню.

Мне никто не говорил, что я «сохну», но у меня не было никаких сомнений. Я сох по Тамаре. Без кавычек.

Наши девушки были с нами строги.

Три недели мы ходили вчетвером.

Наташа и Тамара впереди, а мы, Лёшка и я, сзади. Словно конвой.

Мне казалось, что я заново родился.

Неужели это был я, тот, который лишь пару месяцев назад дерзко и нагло задирал кверху иркину юбку? И не только для того, чтобы узнать, какой сегодня день недели.

Теперь же я робел при каждом прикосновении к руке Тамары.

Наступал вечер, а с ним сладкая казнь — катание на качелях.

Огромное дерево грецкого ореха, в ветвях которого была подвешена большая и забавная люлька для качелей.

В ней вполне можно было разместиться четверым.

Вот мы и катались — вчетвером.

Первое время наши девочки садились вдвоём на одну сторону, а мы с Лёшкой на другую. Это было неправильно. Не только потому, что мы были тяжелее девчонок. Правильно — это когда с Лёшкой Наташа, а со мной Тамара. Правильно — это когда моя робкая ладонь осторожно ложится на тонкую девичью талию.

Совсем рядом были её волосы, они чудно пахли какими-то цветами, то ли ромашкой, то ли акацией, лёгкое летнее платье держалось на тонких, узеньких бретельках, ах, как хотелось совершить маленькую шкоду — незаметно сдвинуть бретельку с тамариного плеча и тогда я увидел бы нежное начало девичьей груди… Но я не мог сделать этого.

Ведь это была Тамара — моя тихая любовь.

А была бы Ирка — конечно я обнажил бы её плечо.

Так и катались мы, робкие влюблённые, в странной деревянной люльке.

Лёшка с Наташей на одной стороне, а я с Тамарой на другой.

Удивительный запах листьев грецкого ореха сладко щекотал ноздри.

Темнело быстро — летом всегда так: только что сияло солнце, и вот его уже нет, короткие сумерки и кромешная южная ночь.

А мы всё катались и катались, веселя девочек «приличными» анекдотами и пугая их «страшными» историями.

Увы, всё кончалось быстро.

Наташа была «папенькиной дочкой» и имела строгое предписание — возвращаться домой не позднее десяти часов вечера. По сравнению с Наташей, свобода, которую подарили мне родители, была царской — я мог гулять до одиннадцати.

— Сколько времени? — тревожно спрашивала Наташа.

Лешка чиркал спичкой, а я смотрел на часы, которые не так давно подарил мне отец.

Было без пяти десять.

— Без четверти десять, — врал я.

Хотелось побыть рядом с Тамарой ещё хоть десять минут.

Однако Наташа, видимо, уже знала, что я лгу во имя любви.

— Я иду домой, — говорила она своим низким голосом.

Спрашивается, зачем я врал?

Лёшка выпрыгивал из люльки и, уперевшись ногами, с трудом тормозил увесистую конструкцию. Приехали. Мы помогали девочкам выбраться из нашей уютной обители.

Потом мы неторопливо шли провожать Наташу, благо, её дом был совсем рядом, пять минут ходьбы.

— Наташа, ты? — раздавалось из темноты.

— Я, папочка, я, — отвечала Наташа.

Неясная тень впереди принимала очертания человека и превращалась в наташиного отца. Он подходил к нам совсем близко и с бесцеремонным интересом вглядывался в наши лица. Не знаю, как Лёшке, но мне это не нравилось.

— Какие у тебя сегодня кавалеры? — спрашивал наташин отец.

— Те же, что и вчера, — отвечал я.

— Такие же дерзкие и сердитые? — улыбался он.

— Такие же, — говорил я.

Не дано мне было постичь его странный юмор.

— До свиданья, Тамара, до свиданья мальчики, — прощалась с нами Наташа.

Тамара что-то отвечала ей в ответ, а мы с Лёшкой лишь мычали: «Пока».

Наташа с отцом исчезали в темноте.

Втроём мы шли домой, одуряюще пахла акация, и вокруг нас летали мириады мигающих светлячков.

Я специально долго листал толстые тома энциклопедий, пока не нашёл правильное название этих удивительных насекомых. Они назывались — лициоля.

Пацаны ловили светлячков и с бессмысленной жестокостью губили их в угоду сиюминутной радости. Несчастного жучка делили на две части, задняя половинка продолжала фосфоресцировать, — ею намазывали ладони, лоб, щеки, и наша глупая молодежь ненадолго превращалась в уругвайских туземцев.

В одной книжке я прочёл, что самые большие светлячки живут в Уругвае.

Долгое время мы с Тамарой ходили, робко держась за руки. И вдруг я заметил, что она прячет руку, за которую я её обычно держал. Она стала закладывать её за спину, забавно выворачивая назад. Словно прятала от меня.

При этом взять девочку за руку было почти невозможно.

И тогда мне ничего не оставалось — я осторожно обнял её за плечи. И в этот момент я понял, какой я дуб! Лопух! Она давно хотела, чтобы я обнял её, а я, баран, лишь держал её за руку.

Словно юный пионер.

Потом настал день, точнее, вечер, когда я впервые поцеловал Тамару.

Это было так забавно и так трудно — первый поцелуй.

Я провожал Тамару. До самой калитки.

Мы стояли рядом и о чём-то шептались.

Неожиданно Тамара вытянула шею и стала внимательно смотреть в темноту своего сада.

— Куда ты смотришь? — заинтересовался я и придвинулся к ней поближе.

— Скоро гладиолусы расцветут, — ответила девочка.

— А где они тут у вас?

Было темно и пришлось вглядываться.

Но я ничего не видел. Не мог видеть.

Потому что ладонь моя лежала на тонкой девичьей талии. В неё, в мою ладонь и переместились все мои органы чувств.

Сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит наружу.

— Вон там, — Тамара показала рукой вглубь сада.

— Не вижу, — отвечал я, а мои губы едва не касались её щеки.

— За теми кустами роз, — уточнила девочка.

— Не вижу, — тихо промолвил я.

И в этот момент мои губы коснулись её щеки.

Теперь я не мог увидеть ни гладиолусов, ни роз, даже если бы они все засветились ярким пламенем.

— Не надо, — прошептала Тамара.

— Почему? Я хочу тебя поцеловать, — искренне признался я.

— А я этого хочу? — спросила Тамара.

— Хочешь, — нахально заявил я.

— Почему?

— Потому что ты мне нравишься.

От этих слов мне почему-то стало жарко.

Какой я нахал!

Мои губы искали настоящего поцелуя, но девочка увернулась, и я смог лишь поцеловать её в щеку.

— А как же Ира? — строго спросила Тамара.

— Никак.

Я обнял девочку крепче, увереннее и привлёк к себе.

И мы стали целоваться.

Это было упоительное чувство — целовать любимую.

Я осторожно прижимал Тамару к себе, а она, слегка сопротивляясь, поддавалась мне.

Первый поцелуй в губы был легче дуновения ветра.

Где-то на задворках памяти мелькнуло воспоминание о том, как я целовал Ирку. Разве это были поцелуи? Странно было то, что я вообще пытался её целовать — ведь она никогда не позволяла мне сделать это по-настоящему. Всегда хихикала и уворачивалась. Словно ей были неприятны мои неуклюжие нежности. Теперь Ирка была в прошлом.

— Тамара… — страстно прошептал я.

Наши губы вновь встретились.

— Что? — едва слышно спросила она.

— Я тебя… Ты мне нравишься, — отчаянно произнёс я.

— Ты это уже говорил, — многозначительно заметила Тамара.

Мне хотелось сказать, что я её люблю, но слова почему-то застревали где-то в горле.

В начале августа у нас появилось новое серьёзное занятие — загадывание желаний.

Поводом послужили десятки метеоритов, которые то и дело рассекали ночное небо.

— Звезда упала, — прошептала Тамара.

— Да? Где? — спросил я.

— Вон там, — она показала рукой. — Нужно загадывать желания.

Мы прекращали целоваться и напряжённо смотрели вверх.

И вот — удача, яркий метеорит, оставляя после себя длинный светящийся хвост, пролетал над нами и я… не успевал ничего загадать. «Вон он!» — это всё, что мне приходило в голову.

— Загадал? — спрашивала Тамара.

— Не успел, — честно признавался я.

— А я загадала…

— Что?

— Это нельзя говорить.

Пролетал ещё один метеорит, и я опять не успевал ничего загадать.

Тогда я решил схитрить и, глядя в небо, стал, словно заклинание, шептать про себя: «Хочу быть всегда с Тамарой, хочу быть всегда с Тамарой…»

Теперь мне повезло, одна звёздочка, вторая, третья…

— Загадал? — спрашивала Тамара.

— Загадал! — отвечал я радостно.

После этого мы снова целовались, но теперь в наших поцелуях было что-то новое, словно мы дали друг другу обет верности.

Под волшебным звездопадом.

Незаметно подкралась осень. Настал сентябрь.

Я пошёл в девятый класс, а моя Тамара в восьмой.

Самым неприятным было то, что теперь мы учились в разных школах.

На ногтях своих рук я написал чернилами её имя и фамилию.

Как раз десять букв.

Хорошо, когда у твоей девочки короткая фамилия.

### Часть вторая

Одноклассницы сразу заметили художественное оформление моих ногтей.

Не только заметили, но и ухитрились прочесть.

— Кто эта Тамара? — спросила меня Женя, соседка по парте.

— Какая Тамара? — притворно удивился я и почувствовал, что краснею.

— Которую ты увековечил на своих ногтях, — улыбнулась девушка.

— А! Это с прошлого года не могу отмыть, — попытался отшутиться я.

— Крепкая зазноба! — рассмеялась Женя.

— Почему это? — не понял я.

— Ну… Раз с прошлого года отмыть не удаётся, — ответила Женя.

Действительно, никогда в жизни я ещё не был так сильно влюблён.

Прежде я влюблялся часто, но, бегая за одной девчонкой, не считал зазорным время от времени подумать и о другой.

Тамара не давала мне такого шанса.

Я думал только о ней. Только о ней.

Прежде, в восьмом классе, я сидел за одной партой с Лёшкой, но он, перейдя со мной в другую школу, оказался в параллельном классе, и как-то так получилось, что моей соседкой по парте стала Женя — улыбчивая и немного полноватая девушка.

Что интересует юного девятиклассника, когда он впервые смотрит на девушку?

Правильно — её ножки.

Но, странное дело, я поймал себя на мысли, что ножки Жени меня почти не волнуют.

Девушка вела себя весьма непринуждённо, она запросто прижималась ко мне своим упругим, теплым бедром, вроде, по делу: то одно ей было непонятно, то другое.

Мне ничего бы не стоило, словно невзначай, положить ладонь на её бедро, которое было лишь наполовину прикрыто короткой школьной формой. Уверен — это не вызвало бы скандала.

Ну, убрала бы она мою лапу — и всё.

А в зависимости от того, как именно она это сделала, я решал бы, повторить свою выходку или обратить всё в шутку.

Но я не делал этого.

Потому что у меня была Тамара.

Моя Тамара!

Каким новым оказалось это удивительное слово — «моя»!

В нём было что-то взрослое, меня охватывало неясное чувство собственника, когда кто-нибудь из приятелей говорил мне: «Твоя-то вчера на танцах была в таком классном платье!»

Это сладкое слово «моя»!

Наверное из него рождалась моя ревность.

Я ревновал Тамару по любому поводу. Взять те же вчерашние танцы. Сам я не смог прийти, а потому жутко переживал, с кем и сколько раз танцевала моя девушка.

Как великое одолжение, нам разрешали приходить на танцы в школу, где мы прежде учились. Но мы чувствовали себя неловко, наверное, потому, что здесь не было наших сверстников. Хотелось одного: порадовать Тамару двумя-тремя танцами и тихо уйти с ней в прохладную темноту ночи, чтобы, уединившись, целоваться до потери сознания.

Лёшка и Наташа отныне гуляли сами по себе.

Мы не мешали друг другу, и это было чудесно.

Целоваться стоя было приятно, но неудобно.

Хотелось сесть.

И мы с Тамарой нашли себе местечко.

У речки, на маленьком деревянном мостике, совсем недалеко от дома моей девушки.

Этот мостик почему-то назывался «кладочка».

Свесив вниз ноги, мы осторожно садились на кладочку. Теплое, не очень широкое бревно служило нам верой и правдой. Вечером этой кладочкой уже никто не пользовался, и мы могли сидеть здесь сколько угодно.

Теперь это было наше место.

Мы целовались, целовались и целовались.

Сладок и памятен первый поцелуй, но он такой робкий и неумелый. Но как быстро и как легко освоили мы эту немудрёную науку, и уже через пару вечеров я целовал мою девушку так жарко и страстно, что у нас обоих захватывало дух.

— Не нужно так сильно… — капризно жаловалась она.

— Хорошо, не буду, — послушно отвечал я.

На некоторое время я становился паинькой, и мои губы едва-едва прикасались к нежным девичьим губам. Левой рукой я обнимал Тамару за плечи, правая ладонь робко покоилась на моих коленях.

Здесь нет ошибки. На моих коленях!

Хотя…

Мне мучительно хотелось переложить свою руку на девичьи колени. Но я боялся, что Тамара рассердится. Нет, определённо, это был уже не я. Кто-то другой влез в мою шкуру и влюбился в Тамару.

Разве так я обращался с Иркой?

Потрогать девичьи коленки?

Совершеннейшая мелочь!

Да что там коленки!

Я подходил к Ирке и с наглой улыбкой спрашивал:

«Какой сегодня день недели?» Девчонка отлично знала, что именно я сделаю через секунду и резко прижимала к бедрам свою короткую юбочку. И напрасно! Должен же я был, в конце концов, узнать, какой сегодня день недели!

Должен!

Борьба наша была короткой и весёлой. Ирка, смеясь, отталкивала мои дерзкие ладони, но я был более ловким и задирал вверх тонкую ткань. Всего на секунду.

Ирка взвизгивала, а я удовлетворённо говорил:

«Трусики — белые. Значит, сегодня понедельник.»

Вот как я вёл себя с Иркой. Как свинья…

А тут, на деревянной кладочке, я словно боялся прикоснуться к девичьим коленям.

Это было непостижимо!

Распирала мысль: «Разве можно целовать и ласкать девушку, если ты не сказал ей, что это не просто так. Это серьезно.

Это потому, что я люблю её.»

Признавался ли я девчонкам в любви прежде?

Конечно. Много раз. Без труда.

Но те признания были как бесплатное приложение к объятиям и поцелуям. Они, признания, вылетали из меня легко и просто. Произнеся их, было легче добиться этих самых поцелуев и объятий.

Но теперь я робел. Чувства распирали меня.

Слова рождались в сердце и застревали в горле.

— Тамара… — начинал я.

— Что?

— Ты… Это…

— Что?

— Ты влюблялась когда-нибудь?

— Конечно.

— Сильно? — огорчённо спрашивал я.

— По-всякому.

— А сейчас тебе нравится кто-нибудь?

— Да, — многозначительно сказала Тамара.

Радостное предчувствие согревало мне душу.

Быть может, это я нравлюсь ей? Здорово!

— Тамара, я люблю тебя, — решительно прошептал я.

— А я тебя, — смущённо ответила она.

Да?!

Вот так, сразу?

Я был убеждён, что девчонки долго ломаются и не хотят признаваться в любви. Как у нас было с Иркой? Я задирал ей юбку и требовал, чтобы она раздвинула ноги… «Ты меня не любишь!» — хныкала она в ответ и тесно сжимала коленки. Что я должен был делать? Не люблю, не люблю, но причём здесь это? Конечно, я, задыхаясь от страсти, хрипло рычал, что она не права, я её люблю и буду любить ещё сильнее, вот только ноги нужно все-таки раздвинуть. И она, продолжая свою заунывную жалобную песню про «ты меня не любишь», медленно раздвигала коленки, а я быстро, по-хозяйски, занимал плацкартное местечко и замирал от сладострастного предчувствия. Самому мне никогда не пришло в голову спросить мою пассию, любит ли она меня. Потому что мне это было почти безразлично.

Вот такая была у нас с Иркой «любовь».

Была и прошла.

Теперь Ирка тоже училась в девятом классе, только не со мной, а в параллельном, вместе с Лешкой, и мы с ней виделись лишь изредка.

Признаюсь честно: встречаясь с Иркой, я невольно вспоминал всё, что у нас с ней было, и мучительные, греховные мысли терзали меня. Она носила немыслимо короткие юбки! Иногда тесные, узкие, такие, что можно было без труда рассмотреть контуры её ажурных трусиков, но чаще на ней были короткие, расширенные книзу юбки и платья, которые при каждом движении открывали взору обольстительные бедра моей бывшей подружки.

Я поднимался вслед за Иркой по школьной лестнице, взгляд мой невольно скользил по её высоко открытым ногам, и мне жутко хотелось завалить это созревшее, аппетитное тело на густую траву, на школьную парту, на кровать, на пол, — куда угодно, задрать юбчонку, содрать с её бедер эти импортные кружевные штучки и делать, делать, делать, делать с ней то, что мы столько раз делали минувшей весной.

И ещё думалось, что теперь я смог бы совершить всё до самого конца, по-настоящему — так, как надо.

Без всяких там — «понарошку».

Ведь я повзрослел.

Но Ирка исчезала за дверью своего класса, а мне хотелось бежать к кому-нибудь мудрому и сильному и рассказать ему о своей низкой похоти, я готов был просить прощения, мне нужен был человек, которому я мог бы излить свою душу.

Но такого человека не было.

И тогда я стал общаться с зеркалом.

У нас в прихожей висело большое, тяжёлое зеркало.

Мои родители говорили мне, что ему почти сто лет.

Оно досталось нам по наследству, после того как умерла моя бабушка.

И вот, когда дома никого не было, я подходил к зеркалу и, опустив взгляд, тихонько рассказывал ему про свои проблемы.

Невероятно, но после этого мне становилось легче!

А однажды, когда был удивительно ясный солнечный день, мне в голову пришла идея. С помощью бабушкиного зеркала я смогу общаться с Тамарой! С моей Тамарой!

Осторожно и аккуратно я снял зеркало со стены и вынес во двор. Затем я примостился так, чтобы, с одной стороны меня освещало солнце, с другой, чтобы видеть дом, в котором жила Тамара.

Поймав солнечный зайчик, я навёл его на горку напротив, затем я повёл его, светлое, хорошо заметное пятно, вправо, ещё, ещё, ещё, зайчик стал бледнеть, потому что было уже далековато, но я всё равно различал его. И вот я, скорее, понял, чем увидел, что зайчик попал на дом Тамары, на его окна.

Я наводил солнечный зайчик на дом моей девушки и резко убирал его, наводил и убирал. Я ждал ответа.

Нет. Ничего.

Прошло десять минут. Ничего.

Я уже хотел было прекратить свои бессмысленные потуги, как яркий блик мелькнул в том месте, где стоял тамарин дом. Это был луч надежды! Она мне ответила!

Воодушевлённый успехом, я вновь и вновь наводил на тамарин дом свой солнечный зайчик. Наводил и убирал. Наводил и убирал. Наводил и убирал.

И она мне отвечала.

Мне казалось, что тонкие лучи наших солнечных зайчиков встречаются и касаются друг друга, словно они были тоже влюблены.

Вечером мы с Тамарой радостно обсудили случившееся, и я отдал ей листок, на котором загодя написал коды азбуки Морзе, полагая, что с её помощью нам удастся тайно общаться. Шпионские страсти на любовным фронте!

Но нет, с азбукой Морзе у нас ничего не вышло.

На следующий день я долго дергал зеркало, пытаясь сообщить Тамаре только одну, самую важную весть. Но вечером моя девушка призналась мне, что так и не поняла моего послания.

Это было обидно.

Фраза-то была такая простая.

«Я тебя люблю».


Теперь, когда мы с Тамарой взаимно признались в любви, меня распирала неудержимая потребность расширить и разнообразить проявления наших нежных отношений.

Несколько вечеров я сомневался и робел.

Но словно кто-то толкал меня вперёд и вперёд.

И однажды моя ладонь легла на её гладкое колено. Мне показалось, что я совершил великий подвиг. Так, жарко целуясь, мы и просидели весь вечер.

Я смотрел вниз, на её ноги, короткая юбочка едва прикрывала бедра, мне безумно хотелось ласкать мою любимую, но непонятная робость сковывала меня.

Но настал новый вечер, и я решился.

Мы целовались, и ладонь моя покоилась на девичьем колене.

— Люблю тебя, — прошептал я, оторвавшись на мгновение от её нежных губ.

— А как ты меня любишь? — неожиданно спросила Тамара.

Действительно, как?

Сложный вопрос.

Варианты ответа: «Сильно-сильно. Крепко-крепко».

Детский сад какой-то.

Но что отвечать? Вопрос-то задан.

— Я люблю тебя… Больше всего на свете, — выдохнул я.

Это была правда.

И мы стали снова целоваться.

И в этот момент моя ладонь, словно сама по себе, скользнула вверх по ноге девушки. Сердце моё застучало сильно и часто.

Мои пальцы коснулись края короткой юбки и, будто испугавшись, вернулись назад.

И тут я понял, что пугаться не надо.

Потому что Тамара, казалось, не заметила моей дерзости.

Мне захотелось повторить свой успех, закрепиться на достигнутом рубеже.

Я продолжал жарко целовать Тамару, полагая, что таким образом отвлекаю её внимание от трепетных и вороватых движений моей ладони, которая, не зная устали, гуляла вверх-вниз по девичьим ногам.

Мою руку не отталкивали и не отвергали!

Жизнь становилась прекрасной.


Помимо зеркала я стал доверять свои тайны школьному дневнику. Никто бы не догадался, что означают крестики напротив каждого дня. Теперь я могу признаться: один крестик означал, что в этот вечер мы с Тамарой целовались, два крестика — целовались, и я трогал её грудь, три крестика — высший успех: моя дерзкая ладонь ласкала девичьи бедра. Плюс, само собой, целовались и трогал грудь.

Однажды я просмотрел дневник и увидел, что прогресс остановить невозможно: почти каждый день был отмечен тремя крестиками.

Горячие, долгие поцелуи заменяли нам всё.

Нет, никогда в жизни я не целовался так много, как в ту осень, у речки, на узкой кладочке.

Внизу, под нашими ногами, негромко журчала вода, вокруг была такая чёрная ночь, что казалось, будто бы в мире больше ничего нет, кроме вот этой маленькой, бревенчатой кладочки, на которой мы с Тамарой так славно сидели. Я поднимал голову и видел яркие, осенние звезды — большие, маленькие, их было так много, что мне становилось немного жутковато от осознания того, что где-то там, в бесконечности, кто-то неведомый, быть может, так же, как и мы, сидит у речки, на кладочке, целуется и смотрит в чёрное, бездонное небо. Я говорил об этом Тамаре, прямо передо мной были её большие глаза, она улыбалась и тихо шептала, что нельзя быть таким фантазёром. «Нельзя», — соглашался я.

— Что это? — спрашивала Тамара и смотрела вверх.

— Это Стожары или, по-другому, Плеяды, — отвечал я.

— А почему их не было летом?

— Ты наблюдательная. Это созвездие видно только осенью и зимой.

— Да? А куда оно девается летом?

— Земля меняет своё положение, поэтому Плеяды исчезают.

— А почему летом не исчезает Большая Медведица?

Этим вопросом она поставила меня в тупик.

— Таково устройство Галактики, — умничал я ответ.

Тамара не оспаривала устройство Галактики.

И мы снова целовались.

Низко, в северо-восточной части неба, блестела удивительная звезда. Казалось, она, мерцая, переливается всеми цветами радуги.

— Смотри! — говорил я Тамаре и показывал на звезду пальцем.

— Синяя! — радостно шептала моя фея.

— Зелёная! — продолжал я.

— А теперь красная! — смеялась Тамара.

— Снова синяя… — я наклонялся к её губам, и мы забывали про нашу звезду.

Вода тихонько булькала буквально у наших ног, приятели говорили мне, что ночью вверх по нашей речке поднимаются целые косяки крупных голавлей и подустов, хотелось удивить мою подружку, и в коротких паузах между поцелуями я рассказывал ей про то, сколько рыбы мы с Лёшкой поймали накануне.


Музыкой осенних ночей были мелодичные песни сверчков.

Их чудные трели раздавались и справа, и слева, и спереди, и сзади.

Сверчков было так много, что казалось, будто весь мир состоит только из этих невидимых музыкантов. Они пели без устали и без перерывов. Однажды я принёс фонарик, и мы с Тамарой, стараясь ступать неслышно, подошли к кусту древовидной мальвы, на ветвях которой обосновался невидимый певец. Я включил фонарик, и мы не без труда обнаружили маленького бледно-серого кузнечика, мелкие движения которого, как оказалось, и были источником удивительных серенад. Скромный вид ночного певца полностью компенсировался его непостижимыми музыкальными способностями.

Тонкие, волшебные звуки, словно гимн уходящей осени, с каждым вечером становились всё печальнее и печальнее.

Особенно грустно было то, что мы с Тамарой стали замечать, что количество ночных менестрелей неумолимо уменьшается, и их песни становятся всё тише и тише.

Это означало, что осень вступает в свои права.

Почти всё время мы разговаривали шепотом.

— Тебе не кажется, что мы остались одни? — тихо спросил я однажды.

— Как это?

— Ну, совсем одни. На всём белом свете.

— А-а…

— Не кажется?

— Кажется.

Почему-то сладко щемило сердце.

И мы снова начинали целоваться.

Иногда мы вспоминали про наших друзей — Лёшку и Наташу — и ненадолго возвращались к забытой забаве — качелям под деревом грецкого ореха. Только теперь всё было иначе. Лёшка с Наташей сидели на одной стороне, причем мой приятель так крепко и властно обнимал свою подружку, что мне становилось завидно. Мы с Тамарой занимали другую половину люльки, какая-то просторная попона служила нам верным убежищем от осеннего ветра, никто не мог видеть, как я осторожно и ласково обнимал Тамару и прижимал к себе её упругое тело. Мы толкали люльку, и Лёшка сразу начинал жадно, взасос целовать Наташу — вынести это было просто невозможно, и мы с Тамарой тоже целовались, наши поцелуи были почти невинными по сравнению с тем, как самозабвенно предавались этому занятию наши друзья. Люлька совершала медленные, плавные движения, и эти равномерные колебания и ритмичный скрип канатов над нашими головами, казалось, содержали в себе какой-то постыдный намёк на что-то совсем взрослое и запретное.

Не знаю, что делали там, под своей попоной, Лёшка с Наташей, но мои руки были гораздо более бесстыжими, чем тогда, когда мы с Тамарой оставались наедине. Трепеща от страсти, я трогал сквозь шерстяную кофточку нежные и упругие груди моей девочки.

Тамара удерживала мои ладони, но не отталкивала.

Мне хотелось расстегнуть несколько пуговок, но, признаюсь, я не осмеливался сделать это.

— Ты с ума сошёл, — едва слышно шептала Наташа.

— Ничего не видно, — глухо бурчал Лёшка.

Я скашивал глаза и действительно не мог понять, что там у них происходит, потому что Лёшка почти лежал на девочке. Если бы просто лежал! Он как-то недвусмысленно двигался, словно… Неужели?

Нет! Не может быть!

Разве что — «понарошку».

Хмелея от общей атмосферы любви, я начинал гладить живот моей девушки, короткое платье сминалось кверху, и мои пальцами касались тугих трусиков.

Я умирал от любви.

При этом мы, как и Лёшка с Наташей, целовались немыслимо долгим поцелуем, и я был уверен, что счастливее меня нет никого на свете.


Наступила вторая половина октября, и деревья пожелтели.

— Пойдём погуляем по лесу, — с трудом произнёс я.

С трудом — потому что это была непростая фраза.

Все пацаны в один голос хвастались, что если девчонка соглашается пойти с тобой в лес, то можно считать, что победа в кармане.

— Пойдём, — запросто ответила Тамара.

Жаркая волна ударила мне в лицо.

Как легко она согласилась! Моя победа в кармане!

Неужели Тамара не знает, что может случиться в лесу?

И в тот же миг мне стало совестно.

Что это я так плохо думаю про мою девушку! Она доверяет мне! А я…

Какая победа? Баран! Ведь я люблю её!

Осенний лес встретил нас прозрачным воздухом и гулким шумом ветра в кронах высоких буков.

— Смотри, под ними ничего не растёт, — удивилась Тамара.

— Да, под буками и грецкими орехами никогда ничего не растёт.

— Почему?

— Буки и грецкие орехи не желают этого, — рассмеялся я.

— Какие они эгоисты, — улыбнулась Тамара.

Мы прошли по буковой роще и вышли на небольшую полянку.

— Посидим? — пытаясь говорить равнодушно, предложил я.

— Давай, — ответила Тамара и достала из сумочки покрывало.

Ничего себе…

А я думал, что нам хватит и моего пиджака.

И мы посидели…

Нам понадобилось лишь две минуты, чтобы повторить весь тот скромный любовный опыт, который мы накопили за всё это время.

Дальше начиналось неизведанное.

Тамара лежала на спине, а я жадно и страстно целовал её.

Девочка совсем не сопротивлялась, когда мои вздрагивающие от волнения пальцы расстегнули её плащ, а затем пуговки кофточки.

— Люблю, люблю, — шептал я и пытался просунуть ладонь под лифчик.

Ничего не получилось.

Я говорил какие-то нежные слова, лицо Тамары стало пунцовым, губы мелко задрожали, и она стала дышать шумно и жарко.

Моя ладонь скользнула вниз по её животу, по бедрам, достигла кромки короткой юбки и, прихватив край ткани, отправилась в обратный путь.

— Что ты делаешь?.. — выдохнула Тамара.

Что я делал?

То, что мне больше всего на свете хотелось делать.

— Люблю тебя, — ответил я.

И снова стал целовать её припухшие губы.

А моя дерзкая рука стала жить своей жизнью.

Ошалев от собственной смелости, я запустил пальцы под резинку её трусиков. Нежная кожа девичьего живота была горячей и шелковистой.

Я умирал от любви…

— Не надо, миленький…

— Почему?

— Пожалуйста, не надо.

— Ты не любишь меня?

— Люблю.

— Тогда почему — «не надо»?

— Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Этого боюсь.

— Меня?

— Нет, не тебя.

— Я не сделаю ничего такого, чего ты сама не хочешь.

— Я знаю.

В это мгновение мне стало по-настоящему стыдно.

Она мне доверяет, а я веду себя как…

…Как подлый соблазнитель.

И я отпустил её.

Тамара села и стала приводить в порядок свою одежду.

Моё сердце стучало всюду: в ушах, в висках, в кончиках пальцев, в щеках, во рту, в коленках, в пожухлой траве, в пожелтевших кронах деревьев, в белоснежных облаках, в бездонной синеве осеннего неба.

Ничего не случилось.

Это плохо или хорошо?

Ведь могло случиться.

Я хотел этого?

Хотел. Очень.

Тамара хотела этого?

Похоже, что хотела.

Но я отреагировал на её слабый протест и…

И теперь сижу, словно баран, и тупо смотрю, как она поправляет юбку и застёгивает кофточку.

А моё сердце никак не может успокоиться.

Может, нужно было начать снова целоваться?

Совершить ещё одну попытку?

Нет, я ничего не сделал.

Девочка достала большую расчёску и со словами «ты меня всю помял» стала расчёсывать свои длинные русые волосы.

— Тамара, — робко начал я.

— Что? — спросила она строго.

— Позволь мне… Расчесать тебя, — я боялся, что она мне откажет.

— Ну… Попробуй, — улыбнулась Тамара.

Был я ли счастлив в жизни? Был, конечно.

Минуты счастья были самыми разными, но вот этот день, когда мы с Тамарой сидели на опушке осеннего леса, и я неторопливо и бережно расчёсывал её густые волосы, день этот, час этот остался для меня одним из самых счастливых.

Не знаю, сколько прошло времени.

Я обнял Тамару, уткнулся лицом в её волосы, и мы замерли и, казалось, совсем перестали дышать.

— Как хорошо, правда? — спросила Тамара.

— Правда, — прошептал я.

Посидев ещё немного, мы поднялись и, сложив наше покрывало, не спеша двинулись вверх по склону горы.

Мы шли обнявшись и тихонько разговаривали.

«Хорошо, что ничего не случилось», — подумалось мне.

«Если бы что-то случилось, разве мы могли бы так беззаботно и откровенно разговаривать? Нет, конечно. Нам и так хорошо, а то, что не случилось сегодня — случится потом. Придёт время, и это обязательно произойдёт. Ведь мы любим друг друга.»

Какие хорошие мысли меня распирали.

Я даже гордился своим поведением.

— Чего ты хочешь больше всего на свете? — спросил я Тамару.

— Честно?

— Честно.

— Чтобы мы никогда не расставались, — печально сказала она.

— Мы и не расстанемся, — ответил я твёрдо.

Впереди, прямо перед нами был высокий обрыв, который назывался Белая Скала.

Я специально привёл сюда Тамару, я знал, что ей непременно понравится прекрасный вид, который открывался с этой высоты.

— Знаешь, как называется эта скала? — спросил я.

— Нет.

— Видишь, какая она белая?

— Вижу.

— Она так и называется — Белая Скала.

Мы подошли к самому краю.

— Как высоко! — Тамара с опаской посмотрела вниз.

— Метров сто двадцать свободного полета. Летим?

— Хороши шуточки, — сказала Тамара.

— Тогда давай сядем и свесим вниз ноги, — предложил я.

— Я боюсь, — прошептала Тамара.

— Если загудим, то вместе, — уверенно заявил я.

Мы осторожно уселись на самый край обрыва.

Огромная высота рождала жуткое чувство страха.

Я обнял Тамару за плечи.

— Мне страшно, — сказала Тамара.

— Не бойся. Мы вместе, — улыбнулся я.

Вдали, в голубой дымке, виднелись ещё более высокие горы.

— Какая красота, — сказал я.

— Хочется взлететь, — улыбнулась девочка.

— Я ведь предлагал, а ты не захотела, — засмеялся я.

— А ты мог бы умереть от любви? — тихо спросила Тамара.

— Как это? — не понял я.

— Ну, например, если бы твоя девушка умерла…

— Ты что?! Отчего?

— Мало ли отчего… Умерла, и тебе самому жить не хочется.

— А-а… Понятно, — наконец, сообразил я.

— Ну, так что?

— Что?

— Ты мог бы умереть от любви?

— Конечно! — убеждённо ответил я.

Мне вдруг подумалось, что Тамара и впрямь умерла, и острая, невыносимая печаль пронзила моё сердце, и стало трудно дышать. Я схватил девушку за плечи и крепко прижал к себе, это уже совсем не было похоже на любовное объятие, наверное, так обнимаются перед вековой разлукой.

— Ты меня задушишь, — услышал я слабый голос.

— Не говори больше так, — прошептал я.

— Почему?

— Потому что я понял, что значит «умереть от любви».

— И что это значит?

— Что я не хочу без тебя жить.

— Правда?

— Правда…

— Правда-правда?

— Зачем ты всё переводишь в шутку?

— Я не шучу, — едва слышно сказала Тамара.

Мы помолчали.

— А ты веришь в жизнь после смерти? — спросила Тамара.

— Я… Не знаю…

Мы снова помолчали.

— Нужно только договориться, — тихо произнесла Тамара.

— О чём? — не понял я.

— Где и как мы встретимся.

— Когда?

— Когда нас не будет, — прошептала она.

— Прекрати эту загробную тему! — воскликнул я.

— Хорошо. Не буду, — она уткнулась носом в моё плечо.

Лёгкий ветер шевелил её русые волосы.

Я погладил их ладонью, и меня охватило острое чувство жалости. Мне показалось, что Тамара не только моя любимая девушка, но ещё и сестрёнка.


Потом мы пошли домой, и Тамара заявила, что хочет пить.

— Пойдём, я знаю, где есть родник, — сказал я.

Лесной родник и впрямь был совсем недалеко.

Вода была такая холодная, что ломило зубы.

Напившись, мы нагнулись и стали смотреть в воду.

Мелкие песчинки поднимались со дна вверх и, совершив короткий полёт, снова падали вниз.

— Смотри! Вот так и мы! — сказал я.

— Что? — не поняла Тамара и стала смотреть внимательнее.

— Мы, как эти песчинки…

— В смысле?..

— Появляемся на свет и исчезаем.

— Но через какое-то время песчинки снова взмывают вверх.

— Да. А может, и у людей так?

— Как?

— Несколько жизней.

— Я в это не верю, — грустно сказала Тамара.


В этот день мы встретились ещё раз, уже вечером.

С востока вставала луна, и она была непривычно огромной.

Мы уселись на нашу кладочку и стали целоваться.

Моя рука скользнула вверх по девичьему бедру.

Казалось, будет всё, как обычно.

Неожиданно Тамара высвободилась из моих объятий.

— Что? — не понял я.

— Я сбегаю домой, — сказала она.

— Зачем? — спросил я огорчённо.

— Я скоро вернусь, — успокоила меня Тамара.

— Ладно. Сбегай, — прошептал я.

Балансируя руками, она прошла по мостику и исчезла в темноте.

Я ждал её с нетерпением.

Почему-то подумалось, что она не вернется.

Мало ли… Родители не отпустят.

Мы и так целый день вместе.

Но Тамара вернулась. Причём действительно очень быстро.

Я не мог понять, зачем она уходила от меня.

И только когда я вновь её обнял, когда мы снова стали жарко целоваться, а моя бессовестная ладонь скользнула вниз, к девичьим бедрам, вот тогда я понял, зачем она ходила домой.

Честное слово — мне показалось, что я зарычал от осознания того, что произошло.

Тамара вернулась ко мне без чулок.

— Пойдём на бережок, — сказал я хриплым голосом.

— Пойдём, — послушно ответила Тамара.

Мы поднялись и пошли.

Тёмный берег, густые кусты.

Я посмотрел по сторонам.

Нет, нас никто не мог увидеть.

Я страстно привлёк Тамару к себе, и звездное небо качнулось над нами.

Неожиданно я почувствовал, что Тамара не стоит на ногах, а почти висит на мне.

Осторожно и бережно я стал заваливать её на траву.

Тамара совсем не сопротивлялась. Теперь мы сидели рядом.

«Она хочет, она хочет», — застучало у меня в ушах.

— Давай ляжем, — хриплым голосом попросил я.

— Будь осторожен, — прошептала Тамара и легла.

Я прижался к девушке, лёг так, чтобы не давить на неё своим весом, и моё колено скользнуло между её ног, которые с послушной покорностью раздвинулись.

«Всё. Назад пути нет», — подумалось мне.

— Любимая, ты мне веришь? — прошептал я.

— Да… — едва слышно ответила она.

И в этот момент я решился.

Приподнявшись, я запустил обе ладони под её короткую юбку и скользнул пальцами под резинку тонких трусиков. Справа и слева.

И потянул их вниз.

Сердце стучало, словно молот.

«Бух, бух, бух!»

— Тамара! Давай сделаем это, — выдохнул я.

— Не надо, я боюсь, — жарко шепнула Тамара.

Не надо? Сама попросила, чтобы я был осторожен…

Мысли мои смешались. Не надо?

Почему «не надо», если так сильно хочется?

— Ты не хочешь? — огорчённо спросил я.

— Не знаю… Я боюсь, — повторила она.

— Я буду осторожен… Ты станешь моей…

— Я и так твоя… Если ты меня любишь…

— Люблю.

— Тогда относись ко мне, как к любимой.

— Как?

— Бережно.

— Бережно?

— Да. Бережно. Сбереги меня для себя.

Действительно! Какой я идиот. Разве можно так поступать с любимой девушкой. Нельзя. Любимую девушку нужно беречь и лелеять, ведь она моя и только моя.

Я отпустил Тамару, и теперь мы снова сидели на траве.

Девушка поправила трусики и одёрнула юбку.

От волнения я не мог ничего сказать.

Руки дрожали.

Словно кур воровал!

— Тамара! Я не сделаю ничего такого, чего ты сама не хочешь.

— Я знаю, — ответила она.

— Но… Я хочу этого… — выдавил я из себя.

— Ты у меня лопушок, — прошептала Тамара.

— Кто? — не понял я.

— Никто. Я пошутила, — улыбнулась она.

Конечно, я расслышал это слово «лопушок», только не понял, что она имела ввиду.

Спрашивать и уточнять я не осмелился.

Лопушок так лопушок.

Очень даже ласковое слово.

— Хочу тебя спросить… — робко шепнула Тамара.

— Спрашивай, — запросто сказал я.

— Как ты думаешь, мы ещё долго будем вместе?

— Что ты такое говоришь! — возмутился я.

— А что? Первая любовь, говорят, не бывает счастливой.

— Откуда ты знаешь? У тебя уже что — была первая любовь?

— Нет. Ты моя первая любовь.

— Тогда — что? Подружек наслушалась?

— Нет.

— Но почему ты так говоришь?

— Подумалось.

— Ну, ты подумай сама, что нас может разлучить?

— Найдется какая-нибудь Ирочка.

— Далась тебе эта Ирочка! Я не люблю её! И не любил!

— Я имею ввиду в общем, а не конкретного человека.

— И в общем нам ничто и никто не мешает.

— Помешает, — глубокомысленно произнесла Тамара.

— Что ты имеешь в виду?

— Например, то, что мой отец…

— Что — твой отец?

— Мой отец — польский еврей.

— Ну и что?

Моё удивление было совершенно искренним.

Что с того, что её отец польский еврей?

— Твои родители могут не разрешить тебе жениться на мне.

— Чушь какая, — сказал я.

— Ага! Видишь, а сам говоришь неуверенно.

— Просто вопрос какой-то глупый, — попытался оправдаться я.

Мы помолчали.

— Холодно, пойдём домой, — сказала Тамара.

Мы встали, и я проводил её к дому.


Речная прохлада превратилась в промозглую осеннюю сырость, и, сидя на кладочке, мы были вынуждены обниматься всё крепче и крепче уже не столько от любви, сколько от холода.

В горах прошли дожди, и наша речка возмужала так, что сидеть на кладочке без риска намочить обувь стало совершенно невозможно.

И мы покинули нашу кладочку.

Как оказалось — навсегда.

Теперь мы обнимались на лавочке у тамариного дома, что было не совсем удобно, так как нам то и дело кто-нибудь мешал. То тамарин брат, то её старшая сестра.

А в один из последних дней октября произошло такое…

Долго у меня ещё краснели уши, когда я вспоминал то, что тогда случилось.

Мы договорились с Лёшкой, что я к нему приду.

Ну я и пришёл, а он, видимо, об этом забыл, но, скорее всего, ему помогла забыть Наташа.

Короче, я пришёл: «тук-тук» в дверь, а она вдруг открылась.

У нас с Лёшкой всё было запросто.

Он приходил ко мне, а я к нему.

Ну я и зашёл.

Никого.

Потом я понял, что в доме кто-то есть.

Шагнул в комнату и сразу увидел их.

И глаза мои полезли на лоб.

Наташа лежала поперёк дивана, ногами к двери.

Она опиралась на локти, и голова её была запрокинута, а глаза закрыты.

А Лёшка, мой друг Лёшка, стоял перед диваном на коленях, и его голова находилась между широко раздвинутыми ногами девушки.

Я оторопел.

Что это они такое делали?

Юбка девушки была смята до самой талии, я видел её длинные стройные ноги. Они были обтянуты красивыми капроновыми чулками с кокетливым узором в верхней части бедра.

Были видны резинки, на которых держались эти чулки.

Но главное — Лёшка…

Что он делал своей башкой?

Было ясно, что его нос уткнулся в самое лоно девушки.

Нюхал он её, что ли?

Но самой бесстыдно-жуткой была фраза, которую произнесла Наташа.

— Ещё… Какой у тебя умный язычок, — томным голосом сказала она.

Я попятился.

Задом, задом, словно маневровый тепловоз, я вышел за дверь.

И, прыгая через три ступеньки, побежал вниз по лестнице.

Я так и не мог понять, что это такое увидел.

«Умный язычок» — это было непостижимо!

Но я понял другое: Лёшка с Наташей обскакали нас.

Ну и что?

Придёт время, и мы их догоним.

И время пришло.

Перед самыми каникулами.

В один из вечеров Тамара, прижавшись ко мне, тихо произнесла:

— Знаешь — что?

— Что?

— Послезавтра нас с тобой зовут отметить окончание четверти.

— Кто зовёт? — не понял я.

— Томочка и Толян.

— Да? И когда это будет?

— Вечером, после десяти часов.

— Как это? — похоже, я соображал очень туго.

— Томочкины родители уехали на три дня…

— Ну и…

— Можно побыть у неё всю ночь…

Вот теперь я понял.

Показалось, что горячий шквал ударил мне в лицо.

Моя Тамара звала меня «на хату».

### Часть третья

Моё сердце застучало тревожно и радостно.

— Пойдём? — лукаво спросила Тамара.

— Я… Я не знаю, — промямлил я.

— Нас будет четверо: Томочка, Толик, ты и я, — снова стала объяснять она.

Компания, и правда, была чудесная.

Мой одноклассник Толян был старше меня на полтора года, поскольку просидел лишний год в первом классе. Плюс, его подружка, которую тоже звали Тамара. Она училась в восьмом, в одном классе с моей Тамарой, но лет ей было, как и мне, пятнадцать, просто она родилась где-то в октябре, поэтому её не взяли в наш класс. Хотя она была очень развита телесно.

Мы все называли её Томочка.

Однажды случилось так, что моя ладонь нечаянно коснулась её груди, и я поразился тому, какая она у Томочки большая и упругая. Училась Томочка очень хорошо, и поэтому мы все были очень удивлены, когда по школе пополз слушок о том, что наш туповатый Толян заслужил её благосклонность.

Немудрено — в физическом развитии Толян обогнал нас всех.

Он был так нахален и самоуверен, что мог запросто схватить за грудь любую девчонку нашего класса.

При всех!

— Пусти, дурной! — пищала та, сбрасывая с себя его лапы.

— Какие крепкие у нас яблочки! — радостно кричал Толян.

— Ты нахал! — лицо девчонки становилось пунцовым.

А Толян крепко прижимал её к себе и громко пел:

«И дорога-а-я не узнает, Какой у парня был конец!»

Признаюсь, в своих отношениях с Иркой я невольно пытался подражать Толяну. Казалось, что именно так и нужно обращаться с девчонками — нагло, нахально, дерзко.

— Что посмеешь, то и пожмёшь! — тоном наставника говорил мне Толян.

Итак, меня звали «на хату».

Причём, не просто так. Меня звала моя любимая девушка.

Двое на двое.

Если я тоже пойду.

Вроде, всё понятно.

Что-то жарко-душное возникло в груди и уже не отпускало меня. Наконец я понял, куда и зачем она меня зовёт. Толян рассказывал, как проходят такие вечеринки. Немного еды, много вина, немного танцев и много жаркой возни на скрипучем диванчике, одна парочка в одной комнате, вторая в другой. И тут уж как повезёт.

Так сказал Толян.

Предчувствие было такое, что повезти может. Причём сильно.

Хотел ли я этого?

Конечно, хотел.

Хотел и боялся.

Наши ежевечерние объятия с Тамарой становились какими-то неразрешимыми. Мы целовались до одури, до боли в зубах, до припухших губ. Я расстёгивал её тонкий плащик, пуговки кофточки, и ладонь моя проникала к нежной коже.

Когда мои пальцы прикасались к упругому соску девичьей груди, то мне казалось, что ещё минута — и сердце непременно выскочит из моего бренного тела. Так оно колотилось.

— У тебя холодная ладонь, — шептала Тамара, но не отталкивала меня.

— Сейчас она согреется, — дрожащим от страсти голосом обещал я.

Ладонь и впрямь быстро согревалась.

Но вечера становились всё холоднее и холоднее, и я, прежде чем отправить свою руку на встречу с чудными холмиками моей подружки, прятал ладонь в карман и некоторое время энергично теребил пальцами в надежде, что они хоть немного согреются.

— Тебе не больно? — спрашивал я и осторожно сжимал грудь девочки.

— Нет… — тихо и покорно шептала она.

— Тебе приятно, когда я так делаю? — продолжал я познание жизни.

— Да… — выдыхала мне в шею Тамара.

Я умирал от любви.

И несколько совершенно блаженных минут, когда я решался, а Тамара позволяла, чтобы моя трепещущая от волнения ладонь скользнула под короткую юбку, вверх по упругому бедру. Пальцы касались маленькой застежки, на которой держались чулки, каждый раз я, словно впервые, набирался смелости, чтобы передвинуть руку чуть выше и ощутить жаркую нежность узкой полоски голого тела между верхним краем чулка и кромкой маленьких трусиков.

— Я люблю тебя! — клятвенно шептал я.

Никакие другие слова не могли звучать в эти мгновения.

— Я тебя тоже люблю, — едва слышно отвечала Тамара.

Я легонько шевелил пальцами и едва не стонал от восторга, когда чувствовал, как бедра моей любимой немного раздвигаются и словно приглашают меня в огненный омут неведомого.

Но ни на что большее я не претендовал.

Я сам определил для себя границы дозволенности. Моя ладонь на бугорке её лона, но только поверх тонких трусиков. Признаюсь, не получалось, чтобы мои пальцы лежали неподвижно, хотя Тамара просила меня об этом.

— Не двигай рукой, — едва слышно шептала она.

— Почему? — притворно-наивно спрашивал я.

И легонько ласкал пальцами заветное местечко.

— Ну, не надо, — задыхающимся голосом повторяла Тамара.

Но почему-то не отталкивала мою руку.

— Люблю тебя, — говорил я и продолжал свои ласки.

— Ну, пожалуйста… Не надо…

— Но почему?

— Прошу тебя…

— Разве тебе больно?

— Нет…

— Может, тебе неприятно?

— Я этого не говорила.

— Тогда — почему?

— Это слишком…

— Что?

— Слишком… По-взрослому…

— Но мы ведь не дети.

— Но и не взрослые.

— Мне хочется тебя ласкать, — искренне говорил я.

— Я боюсь…

— Чего ты боишься?

— Что ты меня разлюбишь.

— Почему я тебя разлюблю?

— Потому что ты подумаешь, что я слишком доступная.

— Что ты такое говоришь! — возмущался я.

А сам невольно вспоминал тот вечер, когда я увидел, как Лёшка стоял на коленях, а его башка была между ног Наташи. Хотелось спросить приятеля, что он при этом ощущал, но я не мог этого сделать. Ведь тогда Лёшка понял бы, что я подсматривал за ними.

Не специально, но всё равно — подсматривал.

Нехорошо.

Вот и получалось: меня распирало жуткое любопытство, но я вынужден был молчать.

А жизнь, природа брали своё.


И вот Тамара позвала меня «на хату».

Признаться, в таком мероприятии мне ещё не приходилось участвовать.

Как и что сказать родителям?

Проблема была только в одном — событие планировалось на ночь, и я знал, что из дома меня ни за что не отпустят. Не пришло ещё моё время гулять по ночам. Лето закончилось, и родители урезали лимит моих вечерних прогулок. К десяти я должен был быть дома.

«Как штык», — так говорил мне отец.

А тут — после десяти только собираемся.

Тоска родилась где-то глубоко, в самом дальнем уголке моей души. Но, родившись, она уже не покидала меня, а лишь нарастала и нарастала.

— Давай не пойдём, — уныло промямлил я.

— Ты что? Почему? Уже все договорились, — ласково шепнула Тамара.

— Не знаю… — я не узнавал своего голоса.

— Тебя что, не отпустят? — удивилась она.

Какая догадливая!

Наверное, нужно было честно сказать, что да, не отпустят, и я даже не буду пытаться спрашивать родителей — мне всё равно не разрешат идти «на хату». Быть может, Тамара поняла бы меня.

Быть может.

Но я ответил иначе.

— С чего ты взяла?

— Подумала.

Я увидел, что она улыбнулась.

Нашла, чему радоваться!

— Неправильно ты подумала. Просто я не хочу!

— Не хочешь?! — изумлённо спросила Тамара.

— Не хочу! — нагло заявил я.

— Странно как-то… — она смотрела мне прямо в глаза.

— Ничего странного! — с вызовом прокукарекал я.

— Мне казалось…

— Кому кажется, тот крестится!

О, небо! Зачем я так сказал?

Тамара отвела взгляд, и губы её задрожали.

Неожиданно закапал дождь.

С минуту мы стояли молча.

Нужно было взять её за руку и перевести всё в шутку, но вместо этого я тоном тренера-наставника посоветовал: «Сходи с ними. Побудете втроём, говорят, такие варианты очень интересны в интеллектуальном отношении».

А вот ехидничать не нужно было вообще. Умник!

«В интеллектуальном отношении!» Козёл!

Как слышится, так и пишется: «Козёл»!

— Хорошо… — тихо и обречённо произнесла Тамара.

Она резко повернулась ко мне спиной и быстро зашагала прочь.

А я остался один.

Дождь усилился.

Не помню, как я пришёл в тот вечер домой.

Отец и мать ждали меня — жизнь шла, как обычно, но, простит меня небо, в ту минуту у меня было одно желание, чтобы они, родимые, уехали куда-нибудь на день-два, и тогда я смог бы всё-таки пойти «на хату». С моей Тамарой.

Но родители были веселы и довольны своей жизнью и никуда не собирались уезжать.

«Заветный» вечер приближался.

Весь день накануне я не мог найти себе места.

Странное дело, случилось так, что после того ужасного разговора я больше не виделся с моей Тамарой.

И этот вечер настал.

Родители легли спать пораньше — «завтра праздник!».

Я выключил свет и долго стоял у окна, пронзая взглядом черноту осенней ночи.

Там, вдали, был дом, где, быть может, именно в эту минуту моя девушка тоже печалилась об мне. Хотелось, чтобы наша грусть была взаимной. У меня не было сомнений — Тамара думает обо мне. Ей, как и мне, должно быть, не до веселья.

Я не спал всю ночь. Мелкий осенний дождь стучал в окно.

Мерзкая, липкая тревога не давала даже прикрыть глаза.

Откуда она взялась? Не знаю. Давило сердце.

И всю ночь я так и пропялился в потолок.

Заснул я только под утро и проспал до самого обеда. Моя мать решила, что в честь праздника это вполне допустимо.

Весь день я не мог найти себе места.

Меня раздражало всё: и бравурные марши, и приветствия руководителей партии и родного правительства, и рапорты победителей социалистического соревнования, и развесёлые комедии тридцатых годов, мне хотелось метнуть в экран телевизора что-нибудь увесистое. За праздничным столом даже самый лакомый кусок не лез мне в горло.

От волнения мои руки мелко дрожали.

— Что-то случилось? — заботливо спросила мать.

— Всё нормально, — нарочито бодро ответил я.

В ответ — долгий взгляд.

Неужели она что-то знала?

Из дома я вышел лишь к вечеру.

И надо же! — сразу встретил Толяна.

Он был бодр и весел. Что-то насвистывал.

«Как петух», — подумалось мне.

— Салют! — сказал он жизнерадостным голосом.

— Привет, — с трудом выдавил я из себя.

— Что же ты не пошёл с нами? — отеческим голосом спросил Толян.

— Да так… — промямлил я.

— Было классно. Две Тамары, два Толяна…

Представляю, какой в эту минуту у меня был вид.

— Как это — два Толяна? — спросил я удивлённо.

Я был твёрдо убежден, что их было трое, и что моя Тамара провела весь вечер в тоске обо мне, как я по ней. А тут, оказывается, что их было четверо. Почему-то на душе сразу стало муторно. Совсем муторно. До тошноты.

— А мы встретили Толика Зинчука, он приехал из армии на побывку.

— И что?

— Ну и позвали его с собой.

— Зачем?!

Господи, какие идиотские вопросы я задавал!

— Ну ты даёшь! Девок-то — две!

Действительно… Две…

От волнения я на некоторое время потерял дар речи.

Зато Толяна понесло.

— Забульбенили три бутылки «Анапы» — класс!

Три бутылки портвейна… Забульбенили…

А моя Тамара? Моя девушка… Она тоже?..

Бульбенила?..

— Девки, конечно, выпили меньше, — словно услышал мой вопрос Толян.

Меньше… Меньше — это сколько?..

— Но были хороши! — гнусно заржал Толян.

Хороши… В каком смысле? В смысле — красивые?

— Представляешь, два Толяна, две Тамары! — захлёбывался он от восторга.

Представляю…

— Я с Душкиной на диване, а Зинчук уволок твою Тамару на кровать.

Уволок? Как уволок? На какую кровать? Мою Тамару? Зачем — на кровать?

И тут ко мне, наконец, вернулась речь.

— Ты врёшь, — прошептал я.

— Какой мне смысл врать? — обиделся Толян.

Действительно… Какой смысл?

— И что?.. — больше я не смог ничего сказать.

Не было сил вымолвить нужные глаголы.

— Я своей Томочке сделал подкожное, — доверительно-радостно выдал Толян.

Видимо, у меня был очень глупый вид.

Потому что он вынужден был показать.

Пальцами. Жест первобытного человека.

Чтобы я понял, что именно он сделал своей Томочке.

Я-то понял, но ужас и боль сжали моё сердце.

Я словно предчувствовал, что он скажет дальше.

— Класс! — продолжал Толян.

Я обречённо молчал, опустив голову.

Так подсудимый выслушивает приговор.

— Я её опарафинил! — похоже, радость Толяна была неописуемой.

Что сделал? «Опарафинил»?

Я не знал такого странного глагола и вопросительно посмотрел на Толяна.

— Вдул! По полной программе! — пояснил он, видя мою беспросветную тупость.

А-а! Вдул… Такое слово я знал.

Теперь до меня дошло, что означает этот незнакомый глагол: «опарафинил».

— Она кричала от страсти, когда кончала! — ликовал Толян.

— Кто — «она»? — испугался я.

— Моя Томочка, — гордо произнес он.

— Почему она кричала?

— Какой ты лопух! У неё случился оргазм!

— А-а! — понимающе закивал я.

В самом дальнем уголке моего сердца ещё теплилась надежда.

— В другой комнате тоже всё было путём! — оптимистично продолжил Толян.

— Откуда ты знаешь? — безнадёжно спросил я.

— Кроватка скрипела весьма специфически, — рассмеялся он.

— Как?.. — пролепетал я.

— Ха-ха-ха! Как! Ритмично! Как-как — и в дамках! — заржал Толян.

— Неправда… — прохрипел я.

— Правда! Зинчук был доволен, как слон! Ха-ха-ха-ха-ха!

— Врёшь!

— Представляешь, у него тоже случился оргазм! Ха-ха-ха-ха!

Я вдруг понял, что сейчас убью его.

Похоже, и Толян это понял. Вовремя.

Потому как он отскочил в сторону и выставил перед собой кулаки.

— Ты забыл футбольное правило? — нагло рассмеялся он.

— Какое? — злобно спросил я.

— Не забиваешь ты — забивают тебе! Так и с девками.

— Ты скотина! — воскликнул я и двинулся на него.

— А ещё есть правило! — отступая, прошипел этот змей.

— Ну?.. — прохрипел я.

— Любовь — это костёр. Не бросишь пару палок — погаснет!

— Ты козёл… — мне показалось, что я стал больше его ростом.

— Спокойно, сэр, спокойно! Я ухожу! — испуганно попятился Толян.

Затем он резво повернулся и побежал прочь.

Я и не собирался его догонять. Я не мог дышать.

«Подкожное. Опарафинил» — от этих новых понятий подкашивались ноги.

Потому что всё это касалось и моей любимой.

Потому что меня оплевали и предали.

Первое чувство?

Нет, не может быть!

Он врёт! Он врёт!

Сердце колотилось, как бешеное.

Он врёт, чтобы сбить меня с катушек.

Он такой, этот придурковатый Толян.

Самец с маслянистыми глазками!

Скотина! Сволочь! Он врёт!

«Опарафинил!» «Оргазм!»

Не верю!

Не верю…

Я шёл по дороге и вслух материл ненавистного Толяна.

И вдруг я понял, куда иду.

Ноги сами несли меня.

Кровь шумно стучала в моих ушах.

Я шёл к моей Тамаре.

Куда я ещё мог идти!

А вон и её дом! Наверняка она ждёт меня!

Сейчас я позову мою девушку, и всё выяснится.

Лживый Толян будет лизать мне задницу!

Я найду способ рассчитаться с ним.

Скотина! Мерзкая скотина! Гад!

А вот и тропинка, ведущая к калитке!

Тамара появилась передо мной неожиданно.

Мы едва не столкнулись носом к носу.

Видимо, она только что вышла из дома.

Я взглянул на её лицо и почувствовал, что сейчас упаду.

Ответ был в глазах моей девушки. Никогда я не видел её такой.

Хорошо, что я стоял у заборчика и схватился за него рукой.

Мы смотрели друг на друга молча.

Не было сил что-то спрашивать. Не было.

Точнее, было страшно задавать вопросы.

Наконец я сглотнул от волнения и выдавил из себя жуткие слова.

— Зинчук… Ты была с ним? — совершенно упавшим голосом спросил я.

Она ответила едва слышно, но для меня это было, как раскат грома.

— Да, — сказала она.

— У вас что-то… было? — не знаю, как я смог произнести ещё и это.

— Что-то было, — совсем тихо ответила Тамара.

Словно кто-то с русской щедростью дал мне поддых. Ногой.

Хотелось что-то сказать, закричать, но не было воздуха.

— Ты предала всё, что между нами было, — наконец сказал я.

От волнения во рту было сухо, в глазах зарябило.

Тамара молчала.

Она печально смотрела куда-то себе под ноги.

— Тамара, как ты могла?.. — прошептал я.

Она молчала.

— Прощай… — сказал я тихо.

Хватило сил повернуться. Хватило сил сделать несколько шагов.

Затем я понял, что падаю.

— Подожди! Я помогу тебе! — раздался голос Тамары.

Я почувствовал, что она схватила меня за руку.

— Пусти меня! Ты сучка! Уже помогла! Предательница! — закричал я.

Лицо Тамары вмиг стало совершенно бледным.

Я злобно выдернул свою руку и побежал прочь.

Хватило сил не оглянуться назад.

Одним прыжком я перемахнул через нашу заветную кладочку.

Теперь я не бежал, а просто быстро шёл.

Спешить было больше некуда. Всё ясно.

Колючий комок раздирал горло.

Ах, как хотелось зареветь в голос!

Как хотелось зареветь! Кто бы знал!

Я шёл по шоссе и ничего не видел перед собой.

В эту минуту я презирал всех девчонок на свете.

Куклы, тёлки, самки, сучки, шалавы, проститутки!

А ещё — матом, матом, матом! От этого было легче.

Холодная, жуткая ярость терзала моё сердце.

«Тамара, Тамарочка, как ты могла?» — шептал я.

Но ответа не было.

«Повешусь», — подумал я твердо.

Мысль показалась удивительно простой и правильной.

«Нет, утоплюсь», — вариант с веревкой мне не понравился.

«А как же мать, отец?» — подумал я о родителях.

«Брошусь с Белой Скалы. Умру от любви!»

Казалось, что это будет подвиг, и я был готов к нему.

И вдруг я увидел, что какая-то тёмная фигурка движется мне навстречу.

— Приветик, — ласково произнёс знакомый голос.

Я словно очнулся.

Это была Ирка Зоммер.

Она была в лёгком осеннем пальто.

— Привет, — произнёс я хриплым голосом.

— Гуляете? — ехидно спросила Ирка.

— Гуляем, — в тон ей ответил я.

— От Тамары дефилируете? — уточнила Ирка.

— Нет, — соврал я.

— Говорят, они вам наставили рога, — хихикнула она.

Честное слово — мне показалось, что земля покачнулась.

Ладно Толян, он — соучастник, но откуда Ирка уже всё знала?!

— Ты сплетница, — злобно проговорил я.

— Неправда.

— Правда. Ты сплетница. Хроническая.

— Напрасно пенишься — тебе просто не повезло.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда. Сорока на хвосте принесла.

Она улыбалась. Нагло так.

Мне хотелось ей врезать.

Уж лучше бы я её ударил.

Лёгкий ветерок распахнул полы иркиного пальто.

Я увидел её стройные, высоко открытые ноги.

Платье было коротким, словно юбка фигуристки.

И белые гольфы ниже колен.

— Пойдём со мной, — сказал я и схватил её за руку.

— Куда?

— Пойдём, — сердито повторил я.

— Не пойду, — упёрлась Ирка.

— Пойдём, — я потянул её в сторону от шоссе.

— Нет! — завизжала она.

— Нет, ты пойдёшь!

Я рванул к себе девичье тело.

Конечно, я был сильнее её.

Мы сошли на тропинку. Теперь нас никто не мог видеть с автотрассы.

Я тянул девушку за собой, а она тщетно пыталась сопротивляться.

— Нет, нет, — капризно лепетала Ирка, но шла за мной.

— Сейчас я тебе сделаю подкожное, — убеждённо сказал я.

Мне вспомнился Толян с его оригинальным жаргоном.

— Нет! — испуганно воскликнула Ирка.

— Пойдём! — прорычал я.

Девушка едва не вырвалась из моих рук.

— Ах, ты так… — процедил я сквозь зубы.

И обхватив её двумя руками за талию, поднял над землёй и понёс перед собой, словно тяжёлый куль.

— Пусти! Пусти… Я закричу, — хныкала Ирка.

— Кричи, никто не услышит, — нагло ответил я.

Действительно, здесь нас уже вряд ли кто-то мог услышать.

Нёс я её недолго и недалеко. Шагов двадцать-тридцать.

Как раз до того места, где рос редкий кустарник, а вся земля была покрыта толстым слоем густой травы.

Пацаны почему-то называли эту траву «собачья постель».

— Вот тут мы и ляжем, — сказал я.

И, не давая Ирке встать на ноги, повалил её на эту самую «собачью постель».

Потом я грубо навалился на девушку, стараясь коленом раздвинуть её ноги. Наша борьба была короткой. Я оказался сильнее. Ирка закрыла лицо руками. Мне послышалось, что она всхлипывает. В прежние времена я непременно отпустил бы её. В прежние, но не в этот вечер. Просто она попалась мне на пути, и ей не повезло.

«Хватит водить меня за нос!» — злобно подумал я.

Затем я слегка приподнялся и вздрагивающей рукой задрал кверху подол её короткого платья. Ирка лежала, сжав ноги. Ярким пятном белели её маленькие трусики. Я ухватил их с двух сторон и потянул вниз, к коленям. Ирка всхлипнула, но не оттолкнула мои руки.

Хорошо помню, что в этот момент я почти не чувствовал никакой страсти. Была только злость и ненависть. Видимо поэтому я так быстро и спокойно сдвинул её трусики до колен, потом полуприсел и ловко снял их вовсе.

Наверное, в эту минуту ещё можно было остановиться.

Но я не остановился.

Ирка всё также лежала, закрыв лицо ладонями.

Мне показалось, что она всхлипывает и тихонько плачет.

«Притворяется, как всегда!» — подумал я.

Холодная злоба и тупая решительность управляли мной.

Я стоял на коленях, прямо передо мной белели иркины гольфы.

— Не надо, прошу тебя, — испуганно проговорила Ирка.

— Надо! Кто-то же должен сделать тебе это в первый раз.

— Не надо! Ты меня совсем не любишь…

— Перестань… Я очень хочу тебя, — ласково сказал я.

А вот это была сущая правда.

Желание вдруг охватило меня, словно ожог.

Обнаженное девичье лоно манило к себе.

Я расстегнул молнию своих брюк. Взял Ирку под коленки и развёл в стороны её ноги. Теперь я видел тёмный треугольник, к которому прежде так стремился.

Мой дружок задорно торчал кверху.

Словно знал, какие радости его ждут.

Я навалился на Ирку.

— Пусти, не надо, — жалобно пробормотала она.

— Надо, Ирочка! Надо! — страстно прохрипел я.

Левой рукой она по-прежнему закрывала глаза, а правой пыталась прикрыть своё сокровище, но я действовал ловчее и без труда преодолел её сопротивление.

Теперь я лежал на ней и с диким восторгом ощущал, что мой дружок расположился как раз там, где нужно.

— Не надо, — панически воскликнула Ирка.

— Надо! Пусти меня! — убеждённо прорычал я.

И сделал толкающее движение бедрами.

Ничего себе! Невероятно, но я сразу попал туда, куда должен был попасть. Отлично!

От восторга и радости я издал страстный вопль.

Я толкнул сильнее и с наслаждением ощутил, что проникаю внутрь девичьего тела. Никак не ожидал, что будет так туго.

Ирка взвизгнула.

— Перестань! Мне больно! — пропищала она тонким голосом.

— Отлично! Девочка моя! Отлично! — взревел я в ответ.

И сделал ещё движение. И ещё. И ещё…

Восторг от проникновения был неописуемым. Туда, туда, туда…

Мне показалось, что в это мгновение вся земля мелко задрожала.

Словно сквозь сон я услышал, как Ирка воскликнула: «Мамочка!»

Но было поздно. Никакая мамочка уже не смогла бы ей помочь.

Теперь мой дружок был в ней полностью. Получилось! О господи!

Девушка громко застонала.

С дикой, животной радостью я понял, что овладел ею.

Не уверен, но, по-видимому, я лишил её девственности.

И начался мой первый в жизни настоящий танец самца.

Я двигался так, как должен был двигаться, сама природа заставляла меня совершать эти первобытные толчки. Мне было хорошо. Никогда в жизни не было так невообразимо хорошо.

Никогда…

Ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё…

— Ирочка… Девочка моя, — шептал я, сгорая от страсти.

Но, видит бог, мне хотелось шептать другое имя.

Ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё…

И тут я почувствовал, что вот сейчас…

Сейчас всё случится… Сейчас… Уже близко…

На мгновение вспомнилась наука бывалых о том, что нужно, заботясь о своей девушке, кончать куда-то в сторону, но, видимо, не существовало силы, способной хоть на мгновение прервать эту сладострастную скачку. Я не смог остановиться, и, полностью отдавшись зову природы, ещё глубже вонзился и там, в самой глубине девичьего тела завершил эту невыносимую, волшебную муку. Новый звериный вопль вылетел из моего горла.

В этот миг я понял, что означает фраза «поток страсти».

Дёрнувшись ещё несколько раз и, ощутив фантастическое облегчение, я припал к Ирке и уткнулся носом в её шею.

«Вот она, моя первая девушка», — радостно подумалось мне.

Всё моё тело мелко дрожало от пережитого страстного взрыва.

Чувство невыразимой благодарности охватило меня.

— Ира, Ирочка, как хорошо! А ты не хотела, — укоризненно прошептал я.

— Что ты наделал? — заплакала она в ответ на мои слова.

— Наделал… Не плачь, — ласково и нежно промурлыкал я.

Как мне было хорошо! Я целовал её в шею.

Секс! Настоящий секс! Как я мечтал об этом!

Нежная истома и сладкая усталость… Секс…

— Что ты наделал? — как заведённая повторяла Ирка.

И тут до меня дошло. Что я наделал?!

— Не хнычь, — строго сказал я.

Но она выла всё громче и громче.

В эту минуту я ощутил жуткий страх.

Действительно, — что я наделал!

Я овладел своей сверстницей.

А вдруг она забеременеет?

Ведь я «опарафинил» её. «Вдул!»

Без презерватива! По полной! Кошмар…

А если она расскажет родителям?

Ведь Ирка сопротивлялась. Как могла…

Может она сказать, что я её изнасиловал?

Может… Она всё может.

— Ира! Перестань. Успокойся, — я не знал, что и говорить.

— Дурак! Насильник! — воскликнула она сквозь слёзы.

Теперь мне стало нехорошо. Ну почему так устроена жизнь!

Три минуты назад было хорошо, а теперь — совсем наоборот.

Потому что я был дурак и насильник.

— Вставай. Оденься, — виновато произнёс я.

— Пошёл вон! Самец! — закричала она.

Самец? Да. Но почему — «пошёл вон»?

Я не уходил. Нельзя было уходить.

— Оденься. Пойдём домой, — я говорил, а в душе скребли кошки.

— Отвернись! Скотина! — она захлебывалась от слёз.

— Давай, я тебе помогу… — я протянул ей руку.

— Не прикасайся ко мне! Свинья! — она оттолкнула меня.

Я сидел на корточках и смотрел, как Ирка поднялась и отвернувшись, стала приводить себя в порядок. В эту минуту мне, как никогда прежде, захотелось, чтобы время вдруг повернуло вспять.

Но время не повернуло назад.

Холодная клешня животного страха сжала мне сердце и уже не отпускала.

— Я провожу тебя, — тупо пробормотал я.

Ирка молча уходила от меня по тропинке.

Одним прыжком я догнал её, и мы пошли рядом.

— Дай руку, — виновато сказал я.

— Пошёл вон, мерзавец! — закричала она и повернулась ко мне лицом.

Я взглянул на неё и обмер. Слёзы ручьями текли по её щекам. Никогда в жизни я не видел такого страшного, заплаканного лица. Мне даже показалось, что передо мной не Ирка, а какая-то другая, незнакомая девушка, и что, вообще, всё это только кошмарный, фантастический сон. Кадры из фильма ужасов.

Больше я ничего ей не говорил. Не было нужных слов.

Когда я пытался идти с ней рядом, она ускоряла шаг.

Поэтому я просто молча шёл сзади. На полшага.

Я думал, что Ирка успокоится, когда мы подойдём к её дому.

Поговорим. Она перестанет плакать. Мы поцелуемся.

Действительно, ведь я так и не поцеловал её в губы.

Нужно исправить эту оплошность. А главное — успокоить.

Ведь всем девчонкам когда-то делают это в первый раз.

И все плачут. Так должно быть. Поплакала — и будет.

В следующий раз ей не будет так больно. Я обещаю.

Когда она теперь сможет прийти на свидание?

Я буду осторожен, а у неё случится оргазм…

Я готов был пообещать ей что угодно.

Лишь бы она перестала реветь.

Но нет.

Я ничего не сказал Ирке, ничего не пообещал.

Ей не нужны были мои трусливые и лживые обещания.

Всё также тихо подвывая, она отворила калитку и, не оборачиваясь, быстро прошла в тёмный двор.

— Ира! Подожди! Давай поговорим! — я хватался за соломинку.

Девушка словно не слышала моих призывных слов.

Открылась дверь и коридорном окне вспыхнул свет.

Свет вспыхнул, и все мои надежды погасли.

Мне почему-то снова подумалось, что это происходит не со мной.


Когда я пришёл домой, родители уже спали. Я тихонько юркнул в свою комнату, быстро разделся и улёгся в постель. Долго не мог заснуть. События минувшего вечера не давали мне покоя. Тамара меня предала — в это было трудно поверить. Но — факт… Я стал мужчиной, но как нехорошо это произошло. Что теперь будет? Хотелось спрятаться в лесу и жить в какой-нибудь тайной пещере. Одному. Чтобы никто не смог меня найти. Чтобы меня все забыли. Нет на свете такого человека и не было! Кто сделал Ирку Зоммер женщиной? Не знаю! Не я!

Не помню, как я уснул.

Мне приснилось, что я иду по длинному коридору и в самом его конце подхожу к большому зеркалу. Посмотрев в зеркало, я вздрогнул от неожиданности — вместо моего отражения на меня печально смотрела Тамара.

— Хорошо тебе с Толиком? — тихо спросил я.

— А тебе с Ирочкой? — печально ответила она.

— Я не люблю её, — сказал я.

— Зачем же ты сделал это?

— Что?

— Зачем ты её изнасиловал?

— Я её не насиловал.

— А как называется то, что ты сделал?

— Не знаю. Вдул… Опарафинил… — господи! Что я нёс!

— Тебя за это накажут.

— Никто меня не накажет, — мой голос задрожал.

— Жизнь накажет, — прошептала она.

— А тебя? — хриплым голосом спросил я.

— И меня, — Тамара отвела взгляд.

В тот же миг зеркало помутнело.

Тамара исчезла. Мне стало нехорошо.

Я размахнулся и изо всей силы треснул кулаком в центр зеркала.

Затем я снова пошёл по коридору.

Здесь меня ждали. Дверь открылась.

— Подпишите протокол, — сказал мужской голос.

— Какой ещё протокол? — воскликнул я, обернувшись.

— Молодой человек! Вы в прокуратуре, а не на рынке.

— В прокуратуре? — я смотрел и не видел перед собой никого.

— Да. На вас поступило заявление.

— Какое ещё заявление?!

От ужаса я проснулся.

Облегчение от осознания того, что всё это только сон было неописуемым. Наверное, с таким чувством возвращаются с того света, если такое возможно.

«Всё будет хорошо», — успокаивал я себя.

За окном осенний ветер трепал ветви грецкого ореха, и они шуршали, касаясь стены и крыши нашего дома.

Хмурое утро усугубляло моё тяжкое настроение.

Я вышел из своей комнаты и увидел огорчённое лицо моей матери.

«О, боже! Неужели уже всё известно?» — с ужасом подумалось мне.

— У нас неприятность, — печально сказала мать.

— Что? — с трудом выдавил я из себя.

— Ночью лопнуло бабушкино зеркало.

— Как это?

Я подошёл и посмотрел.

Действительно, зеркало, с помощью которого я общался с моей любимой, зеркало, которому я доверял все свои тайны, лопнуло так, словно кто-то бросил камень в его центральную часть.

Я зажмурился и вспомнил всё.

И Тамару, и обоих Толиков, и Ирку.

Мне не хотелось открывать глаза.

Я понял, что уж лучше бы я умер от любви.